Карма Чакры 4. - Шаг 78
* * *
Интерлюдия: "Кровавый Рассвет".
* * *
Некоторое время спустя.
Где-то на окраинах Киригакуре.
Воздух в Кири был всегда влажным, терпким и тяжёлым, как дыхание соляных шахт на побережье Тэнпаку. Туман, также вечный страж деревни Скрытого Тумана, похоже в эту ночь был особенно густ, поглощая звуки и уже на расстоянии трёх метров искажая очертания. Он скрывал не только стены ближайших строений окраины даже для шиноби, но и опять-таки казалось сами намерения, и тем более истинные лица.
Кисаме Хошигаки, человек-хищник с чертами акулы, чья прочность кожи стала практически равна стали, а зубы острее Меча Самехада, который он недавно вырвал из мёртвых рук Суйказана чувствовал себя в этой пелене как дома. Всегда.
Но почему-то именно сегодня Кисаме смутно ощущал своей неотъемлемой интуицией шиноби, — (а он давно привык ей доверять), — как что-то менялось вокруг него, что-то определенно сегодня было не так.
Приказ прийти в заброшенные доки на окраине деревни исходил не от рядового командира АНБУ, а специфичным, но надо отдать должное очень достоверным шифром будто бы из канцелярии самых стен кабинета Новой Мизукаге. Но что было в некотором роде непонятное-странно, что в этом самом приказе была та же "кровавая воля", которая в последнее годы революции сквозила во всех решениях предыдущего Каге — воля Ягуры Каратачи.
Кисаме ждал, прислонив меч добытый по праву силы и завёрнутый в бинты Самехаду к груде ржавых бочек. Вода тихо плескалась о сваи, вместе с ним ожидая встречи в означенный час и это был единственный звук, исключая далёкий вой ветра с той стороны побережья. Но вот время пришло и окружающую тишину сменило лёгкое, почти призрачное марево движения воздуха.
Он появился из ничего. Сначала — это была искажённая рябь в пространстве, словно капля тягучей смолы, нитью сиропа упавшая в призрачный водоворот. Затем материализовалась фигура в оранжевой спиралевидной маске с единственной прорезью, откуда горел багровый, медленно вращающийся глаз. А за маской — находился тёмный плащ с красными облаками в белой редкой нитке поверх чёрного как ночь полотна.
* * *
* * *
— «Хошигаки Кисаме, — голос из-под маски был глухим, однако властным, и к удивлению Кисаме вообще без намёка на возраст, вкупе чем-то пробирающим изнутри, будто доносящийся из Преисподней Ями, прямо из-под земли. — Мечник Тумана. Сильнейший даже без Самехада. Тот, кого назвали Беспощадным Демоном Крови. А теперь обладатель величайшего меча».
* (Впрочем забрать легендарный клинок для Хошигаки не составило вообще никакого труда из трусливых рук полу дохлого Суйказана).
Кисаме не шелохнулся. Его жаброподобные лицевые отверстия лишь чуть расширились, отлично улавливая новый запах — запах старой крови и пепла собеседника. — «Ты тот, кто отдавал приказы от имени Мизукаге? От Ягуры?» — рыкнул он, а пальцы сжали рукоять Самехады. Меч тихо заурчал, чувствуя колоссальную чакру незнакомца. Очень необычную. Могущественную. И внутреннюю тьму Инь-Чакры от всего тела оппонента, аналогично его колоссальную тьму.
Человек в маске медленно покачал головой. — «Я не отдавал приказы от его имени. Я — тот, чьи приказы он лично выполнял. Как и ты, впрочем. Вся твоя служба, вся та кровь, что ты проливал перед восстанием по его слову, и даже сейчас, частично, но важное сейчас, … всё это был, и есть мой замысел».
Воздух сгустился. Кисаме почувствовал, как почва уходит из-под ног. Вначале, … Он верил в силу, в порядок, установленный Жестоким Джинчурики Ягурой. Богом. Затем пришла Теруми, сильная, хитрая, + расчётливая и опасная как человек амбициозная личность, но всё таки, она была женщина, увы, … И вот теперь ему говорили, что и она, и даже тот Бог — марионетка. Пешки. Один Каге за другой — слепой стороной.
— «Зачем?» — единственное слово вырвалось у Кисаме. В нём была и ярость, и странная, щемящая тоска с очень далёкой и уже давно, с каждым новым неясным приказом АНБУ, в череде бесконечных чисток своей страны, — (радикалов, или отщепенцев повстанцев), — всё сильнее умирающей тенью надежды на мир таких как он, надежды в бесконечной войне, крови, и особенно последней гражданской войне, резне кеккей-генкай и обычных "слепых" людей.
— «Чтобы показать тебе истину этого мира, — парировал назвавшийся Учиха Мадарой. Его красный глаз замер, казалось, глядя прямо в душу Кисаме. — Ты служил призраку, и продолжаешь служить, думая, что это реальность. Я предлагаю тебе служить реальности, которую этот мир сочтёт кошмаром».
Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг них исказилось. Заброшенные доки растворились, и они оказались в пустоте, под куполом из звёзд, которые были чужими и холодными. Это было Гендзюцу такого уровня, что даже Самехада забилась в руках Кисаме, не в силах его преодолеть и уж тем более поглотить, что оказалось просто невероятно само по себе. Невероятная мощь и Воля.
— «Пример первый: "Цепь Лжи"». — прошелестело где-то под черепом, прямо внутри головы.
— «Посмотри,» — сказал Мадара, и перед ними, как на гигантском свитке полотна, возникли образы. Кисаме увидел самого себя — юного ниндзя, убивающего товарищей по заданию деревни "Кровавого Тумана". Он видел предательство, которое было уставом, и ложь, которая была законом. — «Ты верил, что твоя жестокость служит некому высшему порядку. Но порядок этот построен на песке. Сегодня ты герой, завтра — предатель! И так — всегда. Порок цикличен. Твоя деревня, Каге… они используют тебя, как ты используешь свой меч. Это — истина. А когда лезвие затупится, или сломается, … его выбрасывают».
— «Пример второй: "Искажённое Зеркало"». — открывал второй раз словно старый свиток "Пророков Ями" внутренней ярости и мрачной памяти ощущения некой мрачно-скрытой и почему-то давно всеми забытой правды тихий источник голоса. Тоже мрачно.
— «Ты ненавидишь фальшь этого мира, Кисаме, — продолжал из-под маски оный голос. — Ты, чья сущность так однозначна в своей хищной природе. Внутреннее. Правдива. Ты ищешь место, где не нужно притворяться даже перед собой. Где сила — единственный закон. Я создаю такой мир. Мир без лжи, без предательства, без бессмысленных войн».
— «Как?» — на этот раз вопрос Кисаме прозвучал тише, почти заинтересованно.
И тогда Мадара показал ему третье.
— «Пример третий: "Лунный Глаз — План Мира Божественной Луны".
Звёзды над ними погасли, и в небе вспыхнула гигантская луна, испещрённая кольцевыми линиями, как тот самый Глаз. — «Я низведу на этот мир высшее Гендзюцу, столь совершенное, что оно станет реальностью мыслей для всех. Навсегда. Единое сознание. Единый Мир. Никаких войн. Смерть лжи. Бесконечный Мир через единый приказ самой Цукуёми. И счастье. Акацуки — инструмент для воплощения этой мечты. Нам нужны сильные руки. Искренние в своей силе. Как ты».
Кисаме смотрел на сияющую луну. Он видел конец если не всем, то точно глобальным войнам, многим предательствам, этой грязной реальности, которая наступила после эпохи Сенгоку Джидай, и до сих пор его окружала. Он ВИДЕЛ как она терзала внутри. Душила окружающую реальность.
Однако то что ему показали сейчас…
Это была утопия, рождённая из самого чёрного кошмара. Всемирного порабощения.
Но затем.
Семя от плевел будет очищено. Где люди подчинённые воле бога живут относительно безопасно и медленно развиваясь, но согласно законам мира, как завещал ещё сам Рикудо. Без войн. И в его душе, уставшей от бесконечной резни без высшей цели, это отозвалось.
— «Ты предлагаешь мне… стать частью чего-то огромного, необъятной цели, но п-правильной, — задумчиво и очень медленно проговорил Кисаме. Самехада утихла впервые за последние дни, будто найдя, наконец, своего истинного хозяина, чья чакра и амбиции были действительно достойны её. — Служить не очередной фальшивой марионетке, — (какие бы та не выкрикивала), — а реальному кукловоду стоявшему истинной тенью за Каге этой реальности. Создавать новый мир. Он говорил точно, по крайней мере в обозримо большей степени правды. Понятно, скрывая какие-то мелочи как и все политики уровнем Каге. Но по крайней мере гораздо точнее. Понятнее. И Самехада аналогично ощущала "это" сквозь его чакру. Многое ощущала».
— «Я предлагаю тебе заменить гнилой ствол этого мира на значимое будущее. Ты будешь НЕ пешкой, ты будешь мечом, который расчистит путь для истины».
Гендзюцу рассеялось. Они снова стояли в тумане заброшенных доков. Казалось Кисаме изнутри выпрямился, а затем, и во весь свой гигантский рост. Впервые за долгое время. Пусть немного, но… морально легче вздохнул. В его обычном акульем оскале впервые не было ни азарта хищника, ни мрачной ежедневной надоедливой злобы. Была вспыхнувшая искра решения, только искра шиноби которая отражалась в спиралевидном глазе действительно великого человека. Легенды. Этого Мира. Учиха Мадары.
«Похоже, Самехада нашла того, кому стоит служить, как и я — седьмой мечник Тумана взмахнул мечом, и бинты разлетелись клочьями, обнажая чешую демонического клинка, тоже с собственной волей — волей жнеца. — Хорошо. Кто контролировал Кьюби но Йоко. Сильнейшего Демона. "Мадара", придёт время и кроме высшего гендзюцу я увижу ещё больше. Я вступлю в твоё Акацуки. Покажи мне этот "реальный" мир».
Человек в маске кивнул, его яркий Инь-Шаринган преисполненный невероятной волей пылал в тумане словно одинокий маяк в прогнившем море порока политики и давно окружавшей всех лжи пропаганды вечных чисток Киригакуре. И внешних политических дрязг.
Интрига новой цели была только в начале пути, и она стала во истину многогранной. Значимой. Масштабной. Не ограниченной волей очередного Мизукаге, или Каге какой либо из больших стран. Неважно какой из великих Гакуре.
(Ибо, едиными — им не стать — никогда!).
Мечник Тумана пал внутри давно иссохшей — изжившей себя политикой Мизукаге дерева Киригакуре, одно за другим, десятилетий, негативных решений, деревни, что стояла лишь чудом в северном море невзгод, по большому счету ненужная вокруг никому.
И поднялся Демон Акацуки.
Он наконец нашёл то, что искал — реальность, которая оказалась невероятно масштабной, уходящей за кровавый рассвет, за горизонт будущей, но достижимой цели, и символ старой и вместе новой эпохи, того, чьё лицо под маской он увидел.
И в этом окружающем мраке впервые за долгое время он нащупал тень пусть странной, но однозначно колоссальной цели, некую извращённую веру в себя, и будущее огромного — целого мира Шиноби. Внутри. Его мира.
Это был шаг в лучший мир.
Пусть, и через Кровавый…
Рассвет. АКАЦУКИ.
* * *
Немногим ранее.
Где-то глубоко под землёй в стране Риса.
Воздух в лаборатории был густым и тяжёлым, пахшим формалином, медью и лёгким привкусом озона от редких вспышек рай-чакры на входном блоке решётки безопасности.
Несколько десятков стеклянных цилиндров, уходящих в сумрак высокого сводчатого потолка, мерцали призрачным светом. В них плавали бледные тела — несостоявшиеся сосуды, неудачные черновики перед новым этапом эволюции. Перед шедевром. Одни были искалечены до неузнаваемости, другие казались спящими, и лишь тонкая сеть трубок, соединявших их с аппаратами, выдавала в них ещё живых подопытных.
Орочимару стоял перед самым большим и ценным цилиндром. Его длинные, бледные пальцы скользнули по холодному стеклу, оставляя влажные следы. Внутри, в изумрудной жидкости, плавал юноша с волосами цвета расплавленного янтаря и кожей, испещрённой причудливыми тёмными узорами. Клан Джуго. Редкий экземпляр. Не Кагуя, не Сенджу, но… перспективный.
— Наконе-сшц-то, — его голос был шипящим шёпотом, ползущим по камню. — Ключ повернулся в заржевевшем замке.
Он отвернулся от цилиндра и медленно прошествовал к своему рабочему столу, заваленному свитками и чертежами. На одном из них, свежем, ещё пахнущем чернилами и образцами микро-ячеек засохшей крови, был изображён сложный Сенгоку Джидай узор из трёх запятых, стремящихся к единому центру. «Печать Неба».
И, сразу ниже…
Её прародитель — «Печать Земли», что была невероятно примитивным грубым инструментом. Первобытным и ужасно несовершенным долотом, который мог вбить научный трёх-гранный колышек только в трёх-гранное отверстие под названием: "Концепция «Янь-Инь-Сэн»".
Однако.
Так было только,
До этого дня…
Малейшее несоответствие — группа крови, резонанс чакры, возраст пиковой силы — и сосуд трескался, рассыпался в негативных последствиях подтверждая прогнозы, как те сотни генинов, чьи номерные имена он даже не удосужился запомнить. Они были просто топливом, расходным материалом в горниле его исследований. Но эта война — последняя война ТМВШ… она была так щедра на пропавших без вести.
Во истину щедра!
Он опустился на рабочее жёсткое кресло, и его "Гибкой Модификации" тело изогнулось в немой гримасе удовлетворённой усталости. Годы. Сотни опытов. И, … Статистика, выверенная почти до невозможности, на костях, плоти, крови, чакре, и даже духовной оболочке, наконец-то дала положительный результат.
— Да-шцс, — прошипел он, глядя на схему «Печати Неба». — Похож-же, именно в этот раз я нашёл верный ответ. «Нет». ДАЖЕ — Вход. Или скорее — ПУТЬ.
Его змеиные глаза, — жёлтые и с вертикальными зрачками, с жадностью скользнули обратно к стеклянному цилиндру. И телу подопытного в нём. К его новому вместилищу. Футляру. Оболочке. Дому.
«Печать Неба» стирала все прежние ограничения. Больше не нужна была идеальная совместимость. Лишь сила, потенциал. А сила этого юноши из клана Джуго была дикой, природной, первозданной. (И с самым лучшим — минимальным дефектом безумия Джуго, практически незаметным на фоне десятков предыдущих опытов).
Но увы, и, … её было недостаточно. До идеала.
Изъян. Последний, досадный изъян.
На данной стадии он уже был преодолимым побочным минусом, который можно терпеть, "да", но тем не менее данный изъян пока оставался.
А если хорошо вгрызаться в теорию чакры, то…
Для переселения в абсолютно любое сильное тело, например — в сильных и упрямых потомков Индры вроде яркого их представителя молодого Учиха Шисуи, или в жизнестойких Узумаки, а ещё много лучше Кагуя — нужна была Сэн-Чакра. Та самая энергия, — (как точно подтвердилось недавно), — что наполняла воскрешённых техникой «Эдо Тэнсей», даруя им прижизненную их мощь.
Ключ к абсолютному бессмертию лежал в этом парадоксе: чтобы жить вечно, нужно было понять механизм идеального воскрешения через нить бессмертия из уникальных видов Сэндзюцу Чакры.
И он его понял.
(По крайней мере, от ощутимой части).
Последний штамм Джуин «Печати Неба» был не очередной улучшенной версией. На этот раз "нет". Она стала внутри принципиально иной. Если «Печать Земли» была самым примитивным замком, который ломался от любого неосторожного (без особого сложного паттерна рисунка и вида Сэн-Чакры) — даже малейшего прикосновения взломщика, то вот «Печать Неба» — она стала отмычкой, способной подобрать ключ к почти ЛЮБОЙ Чакро-Системе донора, и даже включая его духовную оболочку. Вкупе, любой чакре подопытного Стихийного окраса и количества элементов основного Стихийного Круга.
Но чтобы провернуть её — данную отмычку, требовалась энергия того же порядка, та самая холодная энергия, что и у одной особой "Ручной Печати Узумаки" — печати Шинигами, которую в "Эдо Тэнсей" впервые применил, — (после дзюцу "Умножающихся Кибака-фуда Трупов), — и успешно использовал Тобирама. Сэн-Энергия. Или другими словами её более доступного образца из "аналога" Джуго.
Да. Именно Сэндзюцу Чакра.
И клан Джуго… их уникальная способность поглощать природную энергию и синтезировать её в своём теле… это был прорыв — удачный прототип, и, … черновик Сэн-Чакры. Опять-таки "да". ПОКА. Несовершенный, ещё только-только относительно стабильный, но тем не менее… живой. Готовый реагент.
Взгляд Орочимару упал на шею юноши за стеклом. Там, на коже, уже красовался свежий, идеальный узор — Три-Томоэ, свёрнутые вокруг центра. Он напоминал, — (как выяснилось тоже относительно недавно), — идеальную форму для хранения всех видов Сэндзюцу Чакры — Шаринган. «Томоэ»! Случайность? Или злая насмешка судьбы? Нет. Судьбы не существовало. Была только воля, подкреплённая знанием.
Этот узор был прямой дорогой ко всем ниндзюцу мира. К каждому новому секрету, каждой технике, каждому кеккей-гэнкай. Истинное бессмертие, к которому он только-только дотянулся взором, и которое со-временем откроет ему далее все двери.
Анко, его старый, неудачный сосуд-прототип, носительница ущербного и — первого штамма «Печати Неба», была всего лишь напоминанием его прошлым ошибкам. (Отчасти своеобразно приятным, в момент уже редкой ностальгии по прошлой жизни в Конохе, но однозначно ошибочным). Как и те несколько других подопытных, что сейчас спали в соседних био-цилиндрах — его страховка, его запасные тела.
Но это — это было новое начало.
Орочимару вновь поднялся из рабочего кресла и приблизился к цилиндру. Он прижал ладонь к стеклу, и по узору на шее юноши пробежала слабая, тёмная рябь.
— Скоро, — пообещал он своему отражению в стекле, за которым плавало его будущее. Уже второе тело. — Относительно скоро мир станет моей лабораторией. Безопасной. А его шиноби, … — (исключая проклятого обладателя Ринненгана), — … моими чернилами для письма изучения науки.
Змей усмехнулся выходя в размышлениях на красный каменный полигон. Подумал об Узумаки Вакаши — секретном спонсоре и хитром "напарнике" по научным изысканиям, в разделе "доступных" фуиндзюцу на подопытных и особенно медицины.
Затем хлопнул "Кучиёсе" в обе кровавых ладони.
И со звуком "Пуф", призвал кроме Красной Каийчи — огромной транспортной особи для перевозки оборудования старой — южной лаборатории, также и мелкую посыльную змею по имени Шаоши.
* * *
* * *
Следом Хэби Саннин…
Передал свиток запроса Фуин и новые данные на обмен Вакаши. Финансы, ясно, в свою сторону. И запрос списков по последним засекреченным отступникам Листа. (Дабы лично выловить их). Включая бывших болванчиков Данзо и их компромат.
И далее…
Начал готовиться к новой ступени в свой жизни…
Строительству личного Гакуре!
Опять же, понятное, секретно.
Ибо, главный эксперимент, в тени Кровавого Рассвета и глобальной политики "слепоты" ТМВШ, от последствий вечных мировых войн, до амбиций лидера Акацуки с глазами "бога"…
Он — только начался!
* * *