Скачать все главы одним файлом можно тут
Глава 6. Дом, милый дом
— Мой дом? — скорее для проформы спросил я у Ярда, рассматривая покосившийся домишко.
Узкий, двухэтажный и кирпичный, он прижимался к таким же неказистым соседям. Грязно-бурая кладка покрыта копотью и, местами, плесенью. Швы между кирпичами частично осыпались.
Крошечный палисадник, обращённый к улице, был огорожен низким, местами покосившимся и подгнивающим забором. На этом клочке земли росли чахлые стебли каких-то сорняков, непонятно каким образом выживающие в «питательной среде» окурков и скомканных бумажек. У крыльца стояло пустое ржавое ведро для угля. Рядом, прямо на земле, валялась лопата.
Дверь, выкрашенная в тёмно-зелёный цвет, который давно выцвел и облупился, казалась непропорционально высокой и мрачной. Её ручка была покрыта слоями старой краски. Ни коврика, ни фонаря у крыльца не имелось.
Окна первого этажа были грязными, в разводах от дождя. Одно и вовсе с трещиной, которую подклеили полосой коричневой бумаги. Все занавески были задёрнуты, оставляя лишь тонкие щели, будто бы для возможности незримо наблюдать за улицей, оставаясь невидимым самому.
Одно из окон второго этажа было приоткрыто, но перекосившаяся серая от пыли и птичьего помёта рама говорила скорее о том, что оно физически не могло быть закрытым.
— Мы тебя именно тут высматривали, — усмехнулся Кёрли, словивший от лидера смачный подзатыльник.
— Он будто бы готов развалится в любой момент, — проворчал я, продолжая осмотр «своего» дома.
— Мы могли привести тебя к чему-то получше, если бы хотели посмотреть, как хозяева спустят на тебя собак, — мрачно оскалился Ярд. — Но ты уже доказал, что являешься ровным пацаном, Сев, а к таким и мы относимся также.
— Во-во, продолжай в том же духе, — сплюнул Кёрли. — Не стучи, держи удар, не ссучься, не садись на дурь, и тогда будем тусовать и дальше.
Будто бы это моя мечта, — мысленно скривился я, покосился на чёрного придурка, натянул на лицо улыбку, пожал его сухую ладонь, с хорошо ощутимыми на ней мозолями, потом, аналогично, Ярду, и повернулся к… дому.
— Ещё свидимся, парни, — коротко сказал я им, получив кивки.
— Валим отсюда, — буркнул Ярд своему подпевале, — пока Вик и его ублюдки ещё спят.
— Да они в пабе, небось, — отмахнулся Кёрли, но, разумеется, последовал за лидером. — Давай переулками, через задворки и мост. Они там точно ошиваться не будут…
Какие-то местные отморозки? Плевать.
Я перестал слушать новых знакомых и шагнул вперёд, ступая во вроде бы как свой дом.
Дверь оказалась не заперта. Она скрипнула, позволив войти внутрь. Я было дёрнулся, чтобы по привычке разуться, но стоило осмотреть грязный пол, как подобное желание тут же было подавлено. Да и рефлексы тела говорили о том, что тут так не принято.
Дикари-с…
Изнутри дом казался обитаемым, но очень запущенным. Словно бы кто-то принципиально предпочитал оставлять мусор на «своём месте». Отпечатки обуви, разноцветные разводы какой-то ржавчины, ряды пустых бутылок, сорванные этикетки, пробки, засохшая или давно сгнившая еда, разложенные прямо посреди прохода вещи…
В углу прихожей я приметил чугунную печку-буржуйку, давно не чищенную, вокруг которой валялись угольные крошки и пепел. Вот откуда ведро у крыльца. Значит, топят углём. В шестьдесят восьмом году. В Англии. Господи Иисусе…
Или я наговариваю и это норма? Чёрт бы его знал!
Тут было темно, света ощутимо не хватало, но даже так я заметил, что стены покрывал конденсат — капли влаги стекали по облупившимся и местами облезшим обоям, оставляя тёмные дорожки. Сырость была такой плотной, что казалось, можно зачерпнуть её ладонью.
Потолок имел следы паутины и нездоровый цвет, а к встречаемой по пути мебели не хотелось и касаться. Возникло ощущение лютой антисанитарии — ухватись за тумбочку и получи столбняк.
— Вот дерьмо, — проворчал я, не удивившись, если бы обнаружил и его, в виде грязной бурой кучи посреди коридора.
Пахло аналогично: плесень, сырость, гнилые доски, перегар, табачный дым и будто забитый говном унитаз, который «забывали» смыть несколько дней подряд.
Зато теперь я не удивлён своей одежде и обуви. Сука… как тут вообще можно жить?! Наверное с бомжами под мостом и то было бы приятнее.
Пройдя вперёд, я заглянул в гостиную и застыл на пороге, заметив измождённую тень, сидевшую за обшарпанным столом, утопив лицо в тонкие ладони.
Услышав меня, она подняла удивительно большие серые глаза, занимавшие, казалось, не меньше половины исхудавшего лица.
— Северус! — вскочила худая нескладная женщина с тонкими тёмными волосами и бледной кожей. — Сев!
На вид ей можно было дать от тридцати до пятидесяти. Слишком уж сильно её старили крохотные морщинки возле глаз и уголков губ.
В мгновение ока она сблизилась и заключила меня в удивительно крепкие объятия.
— Северу-у-ус!.. — меня приподняли над полом, удерживая у груди.
В этих объятиях была такая неподдельная, животная радость, такое облегчение, что горло сжалось. Чужое тело реагировало без участия разума. Чужие эмоции накатывали волной, пытаясь прорваться сквозь мой контроль. Руки сами потянулись обнять её в ответ. Предатели.
— Я вернулся, — тихо сказал я, почему-то сомневаясь, что эта женщина моя мать. Не хотелось случайно напутать и испортить столь эмоциональный момент. Мне попросту было её жаль.
Короткая истерика закончилась спустя каких-то десять минут. С меня кое-как сняли провонявшую пóтом куртку, спокойно бросив ту на грязный пол, а потом осматривали возле окна — у самого освещённого места дома.
— Подрался, — ответил я на незаданный вопрос. — Так получилось.
— Хм, — её тонкие пальцы с обгрызенными ногтями удивительно крепко обхватили меня за подбородок, а потом поводили лицо из стороны в сторону. Поморщившись, я приоткрыл рот, демонстрируя зубы.
Женщина выругалась.
— А остальное? — проницательно спросила она, быстро схватив снятую ранее куртку, находя на ней следы крови. — Где?
— Что, где? — изобразил я дурачка. — Вырубили, сознания лишили…
Остальная одежда последовала примеру куртки и была тщательно изучена.
— Мам, — рискнул я назвать её этим словом, — у меня с памятью проблемы.
Лучше переключить её, — холодно подумал я, потому что рассказывать про «чудесное исцеление» мне не хотелось. Я и сам ни хрена не знал.
— Сядь, — указала она на продавленный старый диван, чья ободранная обшивка имела вид знакомства с собакой.
Но собаки ведь у нас нет, верно?..
Я послушался.
— Северус Тобиас Снейп, — строго сказала она, — рассказывай, от начала и до конца. Что случилось?
Ого, сколько информации! — моргнул я. — Сразу фамилия и… отчество? Нет, второе имя! Да, у чёртовых европейцев всё не как у людей. Второе, мать его, имя… На хера? Смысл в отчестве я вижу: указание отца. Издревле пошло, когда сразу нужно было понимать, чей ты сын. Конюха, стражника, али придворного советника? А вот от «второго имени» проку я не вижу ровным счётом никакого.
Хотя стоп, в моей теории ошибка. А были ли отчества у разного рода холопов? По-моему их всегда звали по именам, причём в пренебрежительном тоне. Петрушка, Васька, Ивашка и всё такое.
Мотнув головой, я оборвал несвоевременные мысли и уставился на почти точно мать моего тела. Маленькие сомнения всё ещё гуляли.
Старое поношенное платье и выцветший кардиган висели на ней мешком, подчёркивая острые углы плеч и ключиц. Через почти прозрачную в своей бледности кожу была видна сеточка голубых вен. Тонкие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди.
Лишь глаза казались всё ещё живыми. Большие, наполненные безграничной усталостью, будто она разучилась удивляться или радоваться. Сейчас в них застыла настороженность, смешанная с облегчением.
У меня в груди поднялась жалость, а в уголках глаз собралась влага. Какого?..
Не мои эмоции, чужие! Снова!
Сжав челюсть, я тихо ойкнул, ощутив боль от поломанных зубов, а потом сосредоточился на её словах.
Хочет, значит, понять, что случилось? Да пожалуйста!
— Я почти ничего не знаю, — честно сказал я. — Очнулся на улице, далеко отсюда, возле мусорных баков. Не ведаю где. Какой-то… парк? — я пожал плечами, стараясь не смотреть на женщину. Она сбивала меня. Заставляла думать не о том. — Кажется меня избили. Я не помню, как это случилось.
Тут я даже не соврал. Я ЗНАЮ, кто меня избил, но не помню, как это происходило. Потому что памяти этого вот Северуса Снейпа во мне ноль целых, хрен десятых.
Но иногда что-то болезненно прорывается.
— Поднялся, решил поискать помощи. Думал зайти в больницу или полицию, потому что не помнил даже кто я и где живу. Но по дороге встретил ребят, которые меня знали. Они провели меня до дома… вот и всё.
Почесав подбородок, я исподлобья покосился на мать, внимательно изучающую меня. Почему-то только сейчас сообразил, что могу выбиваться из образа того мальца, в котором очутился. Но… какая разница? Я всё равно не знаю, как он себя вёл, а значит не смогу притворяться долго!
— Тогда почему я не вижу на тебе синяков, Северус? — уже гораздо спокойнее спросила она.
Потому что я не совсем идиот, чтобы рассказывать про чудесное исцеление! Сука, да это звучит столь же невероятно, как и моё здесь появление!
Внезапно навалилась тяжесть. Всё происходящее словно бы ударило по мне — резко и решительно. Хотелось спать. И есть. И пить. А ещё помыться. И вылечить грёбаные зубы. А на утро выяснить, что это было дурацким сном. Контузией от взрыва мины. О… я бы не поленился съездить в церковь и поставить свечку.
— Одежда, конечно, грязная, но крови не очень много, — продолжила моя вроде как мать. — По правде, всего какие-то капли… И, — она поднесла мою куртку к лицу, понюхала её, — возможно это и вовсе не кровь…
— Дерьмо, что ли? — ляпнул я, а потом удивлённо откинулся, получив… пощёчину.
Голова дёрнулась в сторону, лицо обожгло болью.
— Что я тебе говорила по поводу бранных магловских словечек? — нахмурилась женщина. — Не уподобляйся в этом своему паршивцу-отцу!
Ярость забурлила в груди, но также быстро сошла на нет. По трём причинам. Первая — боль. Пощёчина зацепила те самые ломанные зубы. Вторая — я физически ничего не мог сделать. Даже такой, как эта едва ли не просвечивающаяся моль. Третья — непонимание. Броситься в драку? Серьёзно? Нет, я знаю, что если женщина поднимает руку на мужчину, то она получает статус полноценного спарринг-партнёра, но тут вроде как мать и она в каком-то очень отдалённом смысле права…
Бред. Я просто не понимаю, что делать, но насилие однозначно не выход. Во всяком случае пока.
— И зубы я себе сам сломал? — вместо этого воззвал я к её разуму. — И что всё забыл, тоже придумываю?
— Зубы… — она задумалась, а потом наклонилась ниже, аккуратно приоткрыв мне рот. Поморщилась. Дыхание у меня, видать, было то ещё. Надо бы почистить зу… ах да.
Вздохнув, женщина покачала головой.
— Повезло тебе, Сев, что я ещё не успела продать эти зелья, — мрачно бросила она. — Идём, страдалец.
Эй, я вообще-то реально пострадал!
Вскочив на ноги, я направился следом, ощущая, что начал мёрзнуть. В этом долбаном домишке, видимо сделанном не из кирпичей, а из картона и дерьма, был настоящий дубак. В куртке как-то не ощущалось, а потом в меня прилетела «горячая» пощёчина, но вот сейчас уже откровенно не по себе.
Дует. Меня начала разбивать дрожь. Я дыхнул на озябшие пальцы.
По пути осознал, что у меня, оказывается, есть отец. Или нет? Женщина упомянула его, правда в негативном контексте. Может ушёл из семьи? Тогда понятно, почему дом так засран. В одиночку баба столь крупное хозяйство не потянет. А двухэтажный дом и двор вокруг — это хозяйство.
Оказавшись на маленькой кухне, я поморщился. И здесь я пищу принимал?.. Нет, доводилось видеть и похуже, но здесь будто бы грязь въелась в каждую доску — так, что не отмоешь. Студенческие общаги и то чище.
Под ногами, между крошками, пробежало несколько крупных тараканов. Посреди изрезанного ножом стола стояла полная окурков пепельница. Из окна, склеенного коричневой бумагой, немилосердно тянуло холодом.
Вроде лето на дворе? Чего же тут, сука, так мерзко?..
Маленькая газовая плита имела лишь одну конфорку. Рядом с ней стояла алюминиевая кастрюля с вмятиной сбоку и чайник со свистком — его носик был заткнут скомканной тряпкой.
Холодильника не было. Зато имелась раковина, в которую капала вода из ржавого крана, два покосившихся шкафа и аж четыре неказистые табуретки.
На подоконнике ютились несколько мятых жестяных банок. Судя по выцветшим этикеткам — консервированные бобы и тушёнка.
Под раковиной валялось несколько пустых стеклянных бутылок. Такие видел лишь в фильмах — в них перевозили молоко.
На стене висел календарь — 1968 год, май. Картинка с королевой. Несколько дат обведены красным карандашом, сделаны пометки: «смена», «газ», «распродажа».
— Выпей, — протянула мне мать склянку, от которой ощутимо воняло тухлятиной. Жидкость внутри была мутной, буро-зелёной, с хлопьями какой-то взвеси.
С трудом подавив желание проблеваться, я чуть по привычке не обложил её бранью, но горящая щека продолжала напоминать о себе. Кста-а-ати, может в это время подобное норма? Шестьдесят восьмой год, как-никак. В это время детей лупили, как сидоровых коз.
— И чем мне это поможет? — подавив отвращение, принял я небольшой пузырёк, в котором, на вскидку, было грамм двести.
Стоп, Ромка, теперь ты точно выбиваешься из образа.
С другой стороны, я реально потерял память. Правда свою. Эту я попросту не получил.
— Восстановит зубы, Мордред бы тебя побрал, — сухо выругалась она, раздражённо уставившись в окно, а потом схватила пепельницу, вытряхнув её в мусорное ведро, оказавшееся под столом.
«Магловские», «Мордред», что за словечки? Может она не англичанка? Смесь каких-то языков? — мелькнула у меня короткая мысль, которая, тем не менее, была задавлена другой.
— Может лучше в больницу? — не решился я выпить непонятную бурду. Знаю я, как в это время лечили — крысиные хвосты, моча хромой собаки, десять крылышек от мух…
Женщина напугала меня, резко присев рядом и заглянув в глаза. Признаться, я скорее ожидал новой пощёчины, уже готовясь отпрыгнуть, а тут…
— Северус, — мягко произнесла она, положив руки мне на плечи. — А куда конкретно тебя ударили?
— Правильнее спросить, куда не ударили, — хмыкнул я.
— Пей, мальчик мой, — приобняла она меня. — Всё будет хорошо. Обещаю.
Боже…
Выдохнув, словно собираясь опрокинуть в себя стопку спирта, я прикрыл глаза, задержал дыхание и быстрыми глотками начал вливать в себя вонючее варево, на ходу давясь и кашляя.
Хм, а на вкус не так уж и мерзко, как я ожидал.
— Вот так, молодец, — слабо улыбнулась она, забрав пустую склянку. — Тебе нужно отдохнуть, Северус. Твою память мы обсудим позже.
Я осоловело моргнул. По телу начал разливаться странный жар. В этой бурде всё-таки было что-то горячительное? Тц… вот так и спаивают молодое поколение!
Кажется я вырубился по дороге на второй этаж, потому что перед глазами всё расплывалось до той степени, когда вообще ничего не мог различить. Буквально провалился во тьму.
Проснувшись, какое-то время думал, почему не было стандартной армейской побудки. С трудом разлепив глаза, вытянулся до хруста в позвонках, откинул тяжёлое пуховое одеяло, вздрогнул от холода и лишь сейчас осознал — что-то не так.
— Да блядь, — уставился я на мелкие грязные ладошки, моментально вспомнив все свои приключения. — Ну на хер!
Меня переодели в какую-то старую вылинявшую пижаму, но холод, казалось, не замечал её. А ведь на улице, вроде, май? Какого чёрта по ощущениям он напоминает зиму?! Каково же тут будет реальной зимой?!
* * *