Технарь. Глава 6
Пятый урок. Алгебра. Мой персональный круг ада, замаскированный под образовательный процесс.
Маркер скрипел по доске, выписывая формулы, которые никому в этом классе не были нужны, включая меня самого. В воздухе висела густая смесь запахов подросткового пота, дешевых дезодорантов и той специфической пыльной безнадеги, которой пропитаны стены Уинслоу.
Взгляд сам собой скользнул по рядам и зацепился за Софию Хесс. Она сидела, развалившись на стуле, словно на троне, и излучала настолько тошнотворное благодушие, что у меня сводило скулы. Её обычное состояние — это сжатая пружина агрессии, готовая распрямиться в чью-то челюсть. Если же эта садистка улыбается — значит, кто-то уже пострадал. Или страдает прямо сейчас.
Червячок сомнения, грызущий меня с самого утра, превратился в полноценную анаконду. А не идиот ли я? Не совершил ли я фатальную ошибку, вернув эту психопатку в школу своими кейповскими фокусами?
Оправдания, конечно, были. И веские. Состояние аффекта, помноженное на послетриггерный отходняк, когда мозг работает в режиме «бей или беги», а логика отдыхает в сторонке. Я просто физически не мог расслабиться, пока над головой висел дамоклов меч разрушенного канона. Мне нужно было вернуть статус-кво. Любой ценой.
Но это было вчера. Вчера я был на адреналиновом пике, собирая из мусора устройство, способное обмануть богов (Блэквелл же богиня этой школы?). А сегодня… Сегодня я просто уставший мужик с дергающимся глазом.
Виски всё ещё сжимало тупым обручем мигрени — привет от технарского марафона, последствия которого не выветрились даже после сна. Руки подрагивали, выдавая внутренний мандраж, который не брал даже крепкий кофе. Единственным якорем, удерживающим меня в реальности, был оттягивающий вес в кармане брюк. «Портсигар Шредингера». Моя защита. Моя прелесть. Он приятно согревал бедро, напоминая, что я теперь не просто «мебель», а игрок. Пусть и с мусорной колодой карт.
Но в голове царил полнейший раздрай. Я кейп. Я Технарь. И я понятия не имею, что мне с этим делать.
Стратегия? План? Громкие слова. За последние часы я сорвался на учениках уже трижды. Разумеется, на безобидных статистах, чьи имена я забываю через минуту после переклички. На тех, кто не ответит. На тех, кто стерпит.
Мерзко. Я становлюсь похожим на тех, кого презираю. А да… Я уже давно презираю и себя самого. Неопределенность вытягивает из меня все соки, превращая в оголенный нерв. К третьему уроку удалось кое-как натянуть маску безразличия, а к четвертому я даже смог сформулировать для себя подобие жизненной философии на ближайшее время.
«Плыть по течению». Гениально, Джеймс. Просто ничего не делать. Продолжать играть роль унылого учителя, краем глаза наблюдая за тем, как мир катится в преисподнюю.
Взгляд снова вернулся к «элите» класса. Сучье Трио во всей красе.
Эмма Барнс. Рыжая бестия с лицом ангела и душой, гнилой, как прошлогоднее яблоко. Пятнадцать лет, а выглядит так, словно только что сошла с обложки глянца. Идеальная укладка, идеально подобранная одежда, идеальная улыбка. Она, вероятно, считает школу своим личным кукольным театром, где она — прима, а все остальные — реквизит. Ей доставляет извращенное, почти гурманское удовольствие ломать Тейлор. Не просто бить, а именно ломать. Медленно, со вкусом, наслаждаясь каждым хрустом чужой самооценки.
Но Эмма — лишь фасад. Настоящая сила, темный двигатель этой компании — София.
Хесс даже сидела иначе. Хищная, гибкая грация пантеры, запертой в клетке зоопарка. Темная кожа, спортивная фигура, взгляд, полный тяжелого, свинцового презрения. Она окидывала класс так, словно решала, кого сожрать первым, а кого оставить на десерт. В её голове цвел пышным цветом махровый социальный дарвинизм. «Сильный жрет слабого». Простая, пещерная философия, возведенная в абсолют. Для неё не существовало учителей и учеников. Были только хищники и жертвы.
Меня она, очевидно, записала в категорию «овец». И, положа руку на сердце, она не так уж и неправа. Только я, скорее, баран, который упорно бьется головой в новые ворота.
Замыкала процессию Мэдисон Клементс. Миленькая, миниатюрная брюнетка, эталонная рыба-прилипала. У неё не было своей воли, не было стержня. Она присосалась к более сильным особям, чтобы самой не стать кормом. Её жестокость была вторичной, трусливой. Она травила Тейлор не из идейных соображений, а просто чтобы доказать свою лояльность стае. Чтобы Эмма и София одобрительно кивнули. Самый жалкий тип людей.
Я смотрел на них и видел не просто трех испорченных девиц. Я видел миниатюру всего этого проклятого мира.
Уинслоу — это инкубатор. Здесь выращивают не знания, а лицемерие и право сильного. И ведь за стенами школы то же самое. «Протекторат», «Триумвират»… Сильнейшие герои Земли Бет. Разве они не такие же? Кучка снобов в ярких трико, решивших, что сила дает им право решать, кому жить, а кому умирать.
«Спасение мира»… Красивая ширма. За ней — торговля городами, зачистка неугодных, сделки с монстрами вроде Джека. Они могли бы выжечь угрозы S-класса каленым железом, но вместо этого они предпочитают убирать тех героев, кто слишком близко подбирается к истине.
Право силы. Единственный закон, который реально работает в этой вселенной.
И как же чертовски приятно осознавать, что хотя бы в одной партии я их переиграл. Мой портсигар. Мой маленький кусочек хаоса. Контесса может подавиться своими планами. Я — слепое пятно. Ошибка в уравнении.
Звонок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Класс взорвался шумом, ученики похватали рюкзаки и ломанулись к выходу, словно здание горело.
Я остался сидеть, глядя на пустые парты. Тишина навалилась на уши, но в голове продолжали крутиться шестеренки.
План. Мне нужен свой «Путь к Победе». Настоящий, а не эта амёбная стратегия выживания. Мирная жизнь — отличная цель, но как её достичь, когда ты сидишь на пороховой бочке, а спички раздают психопатам?
— Ладно, — пробормотал я в пустоту кабинета. — По крайней мере, с Тейлор всё должно идти по рельсам. Шкафчик, триггер, Рой. Канон скрипит, но едет.
Очки в очередной раз попытались совершить побег с переносицы. Я раздраженно ткнул их пальцем обратно. Хватит думать. От мыслей только мигрень усиливается. Нужно проветрить мозги.
Встав из-за стола, я вышел в коридор.
Перемена в Уинслоу напоминала тюремную прогулку. Гул голосов, смех, ругань, мелькание тел. Моя способность быть «человеком-невидимкой» работала на полную катушку. Ученики обтекали меня, как речной поток обтекает серый камень, даже не замечая моего присутствия.
Это давало свои плоды. Я слышал то, что не предназначалось для ушей преподавательского состава.
— …И чо ты? Отпиздил его?
— Бля, я не торгуюсь, сказал, что десятка за шишку, значит десятка!
— Самая сочная задница школы? Чо за тупой вопрос, разумеется, это Хесс!
Информационный мусор. Белый шум пубертата. Я пропускал это мимо ушей, не засоряя оперативную память. Но вдруг сквозь общий гомон пробилась фраза, заставившая меня замедлить шаг. Группка девиц у окна, красящих губы.
— Они опять прессуют Крыску в туалете?
— Ага. София сегодня прямо сияет, так что Эберт пизда, — равнодушно пожала плечами одна из них, поправляя лямку лифчика. — Попала под горячую руку.
Крыска. Тейлор.
Прозвище прилипло к ней намертво, хотя подходило ей так же, как балетная пачка бегемоту. Тейлор была высокой, нескладной, с копной густых кудрявых волос. Да, она сутулилась, пряталась в мешковатую одежду, словно улитка в раковину. От неё веяло аурой тотальной, беспросветной безнадеги. Но «крыса»? Нет. Скорее загнанный волчонок, который разучился кусаться.
В этой девочке потенциала было больше, чем во всей этой школе вместе взятой. Будущая убийца богов.
Ноги сами сменили направление. Я даже не успел обдумать это решение, как уже шагал к лестнице на третий этаж.
Женский туалет. Классика жанра. Самое клишированное место для подростковых драм, какое только можно придумать.
Подходя к знакомой двери, я скривился. Оттуда доносились голоса. Звонкие, веселые, жестокие.
— Я помню, как её мертвая мамочка подозрительно часто бегала к соседу, — голос Эммы сочился ядом, замаскированным под невинную сплетню. — Я была тогда мелкой, глупой, ничего не понимала. Но сейчас… Картинка-то складывается.
— Так ты же сама рассказывала, насколько у неё папаша урод, — вторила ей Мэдисон, хихикая. — А еще нищеброд. Такому ни одна нормальная женщина не даст, даже если штамп в паспорте стоит.
— Как думаете, — вступила тяжелая артиллерия. Голос Софии. Низкий, с хрипотцой, полный наигранного исследовательского интереса. — Кто в таком случае её настоящий отец? Может, тот бомж, что ошивается у доков?
Я замер у стены, не доходя до двери.
Сценарий был ясен как день. Тейлор заперлась в кабинке, пытаясь стать невидимой. А эти твари стоят у зеркал, поправляют макияж и методично, слой за слоем, снимают с неё кожу. Они знают, что она там. Они знают, что она слышит каждое слово. Они ждут реакции. Всхлипа. Звука. Чего угодно, чтобы потом рассмеяться и добить.
Именно поэтому она опаздывает на уроки. Пытается привести себя в порядок, смыть слезы, собрать рассыпанные осколки самообладания.
Почему я раньше не вмешивался? Почему позволял этому происходить? Ах да, стратегия «не высовываться». Если я буду постоянно крутиться рядом, это вызовет подозрения.
«Что этот мутный учитель забыл возле женского туалета?».
Но сейчас…
Я стоял в пустом коридоре третьего этажа и слушал, как уничтожают человека.
Зачем я здесь? Я ведь решил «плыть по течению». А течение несет меня мимо.
Но внутри что-то скреблось. Может, остатки совести Джеймса Куинлана? Или скорее прежнего, настоящего меня? Или я себе надумываю, и мой Орк из-за своей природы требовал действия?
«Нужно спустить Софию с небес на землю», — пронеслась мысль. Оправдание. Рационализация.
«Если она почувствует полную безнаказанность сейчас, она может перегнуть палку раньше времени. Сорваться. Убить Тейлор или покалечить так, что никакого Шкафчика не будет. Мне нужен контроль».
Да. Именно так. Это всё ради Плана. Сугубо педагогический процесс с элементами спасения человечества.
На лестнице послышались шаги. Я обернулся. Лаура Ланге. Блондинка, звезда школьной команды поддержки и, по совместительству, одна из тех, из-за кого местные «имперские» скинхеды устраивают побоища.
— Лаура, — окликнул я её, стараясь, чтобы голос звучал по-учительски ровно.
Девушка вздрогнула и остановилась, удивленно хлопая ресницами.
— Мистер Куинлан?
— Я жду здесь уже несколько минут, но девочки, кажется, засиделись в туалете и потеряли счет времени, — я кивнул на дверь, за которой продолжалось глумление. — Будь добра, зайди и передай Мэдисон и Софии, что мне нужно с ними поговорить. Срочно.
Я намеренно поставил Мэдисон первой. Мелкая сошка испугается быстрее. Ради просьбы учителя София и бровью не поведет, а вот Мэдисон…
Но Лаура колебалась. Ввязываться в дела Трио никому не хотелось.
— Если девушки выйдут сейчас же, — я понизил голос, добавляя в него нотки заговорщической коррупции, — на следующей контрольной по геометрии тебе будет… скажем так, немного проще с вариантами.
Глаза Лауры загорелись пониманием. Учеба была её слабым местом, но она хотя бы старалась. В Уинслоу оценки — тоже валюта.
— Поняла, мистер Куинлан.
Она кивнула и скользнула за дверь.
Секунды тянулись, как резина. Я слышал, как стихли голоса, сменившись неразборчивым шепотом. Напряжение росло.
Наконец дверь распахнулась.
Первой вышла Лаура, бросила на меня быстрый взгляд и поспешила исчезнуть. Следом выплыло Трио.
София не скрывала раздражения. Её лицо было перекошено гримасой, словно её оторвали от вкусного обеда. Она смотрела на меня не как на учителя, а как на досадную помеху, гвоздь в ботинке.
Эмма мгновенно нацепила маску «божьего одуванчика». Бровки домиком, невинный взгляд. «Мы просто поправляли прически, мистер Куинлан, честное слово».
Мэдисон выглядела удивленной и немного испуганной. То, что я назвал её имя, выбило её из колеи.
Я только что прервал сеанс психологической вивисекции. Спаситель, блин.
Но тут до меня дошло: я позвал их, но совершенно не подумал, что говорить дальше. Сценария не было. Была только импровизация.
— Мэдисон, София… Эмма, — я добавил последнюю для проформы. — Следуйте за мной в кабинет.
Я развернулся и зашагал к лестнице, чувствуя спиной три пары глаз. Две насмешливые и одну испуганную.
«Идиот, — мысленно костерил я себя, спускаясь по ступеням. — Импульсивный кретин. Совесть у него прорезалась, видите ли. И что ты им скажешь? "Ай-яй-яй, нельзя обижать маленьких"? Они рассмеются тебе в лицо».
Нужно было придумать что-то убедительное. И быстро.
* * *
Курт Хофманн, как и подавляющее большинство подростков с переизбытком тестостерона и дефицитом мозгов, искренне считал себя центром вселенной. Гравитационной сингулярностью, вокруг которой вращается этот убогий мирок под названием Уинслоу.
В своих глазах он был не просто учеником старшей школы. Он был альфой. Охуенным парнем, на которого, по его скромным подсчетам, влажно поглядывает каждая вторая телка в коридоре, а остальные просто боятся подойти. Он был хищником в загоне для овец, будущим королем джунглей, который просто временно вынужден терпеть общество травоядных.
Вторым пунктом в списке его одержимостей, сразу после собственного великолепия, стояла Империя 88.
Это была не просто банда. Это была религия. Курт мог часами перетирать за «политику» партии, брызгая слюной в спорах со своими подсосами. Кто круче в прямом столкновении: Крюковолк с его брутальной мясорубкой из лезвий или Чистота с её ядерными лучами? Курт ставил на Крюковолка. Сила, ярость, металл — это по-мужски. А бабы, пусть и светящиеся, должны знать свое место.
Он строил конспирологические теории о личности Кайзера, возводя этого закованного в броню лидера в ранг полубога. По мнению Курта, Кайзер был единственным, кто реально держал этот город за яйца, пока всякие «герои» играли в песочнице.
Курт не просто фанател. Он ждал. Он смаковал тот день, тот сладкий миг, когда он перешагнет черту. Когда перестанет быть «сочувствующим», бегунком на побегушках у старшаков, которым доверяют только стоять на стреме или передавать пакеты с травой.
Он хотел стать Истинным Имперцем.
Он уже видел это в своих влажных мечтах: посвящение, уважительные кивки «ветеранов», и, конечно же, чернила под кожей. Татуировка. Знак качества. Символ того, что ты не грязь, не мусор, а Элита. Избранный. Человек, чья чистота крови и твердость убеждений подтверждена делом.
Переход в старшую школу Уинслоу только укрепил его веру. Здесь, в этих обшарпанных коридорах, уже учились (или числились) настоящие члены банды. Крепкие, бритые парни, чьи взгляды были тяжелее свинца. Их боялись. Перед ними расступались, как море перед Моисеем. Учителя при виде них начинали заикаться и внезапно находили очень интересные узоры на полу.
Вот она — власть. Настоящая, осязаемая, возбуждающая власть.
Сидя обычно на задних партах, Курт окидывал взглядом класс с высоты своего воображаемого трона. Жалкое зрелище. Стадо. Обсосы в мешковатой одежде, уткнувшиеся в телефоны. Существовало от силы человека три, которых он считал достойными своего внимания, да и то лишь в контексте того, что он бы им вдул при удобном случае.
Остальные — биомасса. Включая учителей. Этих бесхребетных амёб, которые боялись собственной тени.
Особенно его забавлял Куинлан. Типичный «терпила». Серый, унылый мужик, который, казалось, извинялся самим фактом своего существования. Идеальная жертва.
Именно поэтому, когда эта «жертва» внезапно отрастила яйца и макнула Софию Хесс — эту борзую черножопую макаку — лицом в дерьмо, Курт испытал культурный шок, смешанный с восторгом.
Это был сигнал. Момент истины.
Курт не удержался. Он тренировался дома, колотил грушу, иногда стоял в спаррингах со старшими парнями из районной ячейки. Он знал, что Хесс — та еще сучка, резкая и спортивная, но камон… Она баба. А он — мужик, который выше её на голову и тяжелее килограмм на двадцать. Физику не обманешь.
План в его голове созрел за долю секунды: встать, вмешаться, показательно «добить» зарвавшуюся обезьяну прямо на глазах у всего класса. Это был бы триумф. Мгновенный взлет по социальной лестнице. Легенда, которую будут передавать из уст в уста: «А помнишь, как Хофманн уработал мартышку Хесс?».
В его фантазиях она уже валялась у его ног, а класс аплодировал.
Реальность, как это часто бывает, оказалась сукой.
Хесс двигалась не как школьница. Она двигалась как гребаный боец спецназа. Быстро, жестко, грязно. А еще Курт, в своем рвении, допустил тактическую ошибку — он был зажат между партами.
«Надо было выйти на открытое пространство», — успела промелькнуть мысль, когда кулак Хесс прилетел ему в скулу.
А потом всё покатилось в ад. Появление Блэквелл, крики, разборки в кабинете директора. Жалкая попытка Куинлана (вот же идиот!) выгородить Хесс. Итог — неделя отстранения.
Дома был скандал. Родаки выносили мозг весь вечер, бубня про «будущее» и «характеристику», но для Курта это был лишь назойливый шум. Они не понимали. Никто не понимал. Это была война, а на войне бывают потери.
Утро встретило его предательским звоном будильника, который он забыл отключить. Сон как рукой сняло. В школу идти не надо, но и валяться в кровати, слушая, как мать гремит посудой на кухне, не хотелось.
Позавтракав на скорую руку холодными хлопьями, Курт натянул бомбер, привычно проверил телефон и двинул к Уинслоу.
Не на уроки, боже упаси. К «своей» территории. Вся его жизнь, все связи, весь его маленький социум крутился вокруг школьных ворот и курилки за спортзалом. Там были его шестерки, там можно было стрельнуть сигарету у старшаков, там текла жизнь. За пределами школы он был просто подростком, а здесь — авторитетом.
Он скинул сообщение своей «свите», приказав им забить на первый урок и подвалить к воротам.
Стоя у сетчатого забора и зябко кутаясь в куртку от промозглого ноябрьского ветра, Курт ждал. Мимо проползали сонные опоздуны. Большинство он игнорировал, одаривая их ленивым, презрительным взглядом хозяина жизни. С кем-то здоровался коротким кивком. У какого-то забитого очкарика молча, одним жестом, отжал сигарету.
Закурив, он начал раздраженно притаптывать ногой. Где носит этих дебилов? Он сказал «сейчас», а не «когда рак на горе свистнет».
Раздражение, однако, сменилось недоумением, а затем и глухой, черной яростью.
К воротам подошла очередная фигура. Знакомая походка. Знакомый рюкзак на одном плече.
Курт прищурился, выдыхая дым. Ему показалось? Глюк?
Нет. Не показалось.
София Хесс. Живая, здоровая и, сука, идущая в школу.
В голове Курта коротнуло. Какого хера?!
Её же отстранили! Вместе с ним! Блэквелл вчера ясно сказала: «Неделя. Оба». Он слышал это своими ушами. Он видел бумагу.
Так почему он стоит здесь, на холоде, как изгой, а эта… эта черномазая тварь спокойно проходит через ворота, даже не сбавляя шаг?
Почему правила писаны только для белых?
Волна горячей, удушливой злобы накрыла его с головой. Хотелось рвануть следом, догнать, развернуть её за плечо и врезать прямо здесь, на асфальте. Спросить, кому она отсосала, чтобы вернуться в класс на следующий же день.
Кулаки сжались так, что побелели костяшки. Сигарета сломалась в пальцах, обжигая кожу искрами, но он даже не заметил.
— Эй, Курт! Ты чего такой кислый? — раздался сбоку голос одного из его приятелей.
Тройка его подсосов наконец-то выползла из-за угла, ржа над какой-то тупой шуткой.
Курт медленно выдохнул, загоняя бешенство внутрь. Сейчас не время. Не при свидетелях.
Но он запомнил.
— Заткнись, — бросил он, не глядя на приятеля, и сплюнул под ноги. — Есть дело. Надо пробить одну тему.
В его голове, отравленной идеологией превосходства и подростковой обидой, уже крутилась мысль: «Я не могу это проигнорировать. Где это видано, чтобы обезьян ставили выше людей? Я узнаю чо за хуйня тут творится!».